введите цифры на картинке если цифры не разборчивые 
|
| Подарить подарок |
Добавить в Ленту |
ЕЩЕ |
ЗаметкаДневник. |
Всего записей: 217, комментариев: 73 |
Рубрики: все, цитаты, МЫСЛИ, Улыбнуло, Стихи, Вера Полозкова, МиЛо, Яшка К, психоделично, Дмитрий Быков
Он так ее мучит, как будто растит жену. Он ладит ее под себя — под свои пороки, Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки. И вот она приручается — тем верней, что мы не можем спокойно смотреть и ропщем. Она же видит во всем заботу о ней. Точнее, об их грядущем. Понятно, общем. Он так ее мучит, дрючит, костит, честит, Он так ее мучит — прицельно, умно, пристрастно, Он так ее мучит, как будто жену растит. Но он не из тех, кто женится, — это ясно. Выходит, все это даром: "Анкор, анкор", "Ко мне, ко мне," — переливчатый вопль тарзаний, Скандалы, слезы, истерики, весь декор, Приходы, уходы и прочий мильон терзаний. Так учат кутить обреченных на нищету. Так учат наследного принца сидеть на троне — И знают, что завтра трон разнесут в щепу, сперва разобравшись с особами царской крови. Добро бы на нем не клином сошелся свет И все сгодилось с другим, на него похожим; Но в том-то вся и беда, что похожих нет, И он ее мучит, а мы ничего не можем. …Но может быть, вся дрессура идет к тому, Чтоб после позора, рева, срыва, разрыва Она дорастет и станет равна ему, А значит — непобедима, неуязвима? И все для того, чтоб отринув соблазн родства, Давясь слезами, пройдя километры лезвий, Она до него доросла — и переросла, И перешагнула, и дальше пошла железной?.. А он останется — треснувшая броня, Пустой стакан, перевернутая страница. Не так ли и Бог испытывает меня, чтоб сделать себе подобным — и устраниться, Да все не выходит?..
|
||||||
Я не плакал, барахтаясь в крошеве льда. Я пытался выплакивать слезы свои, Но они не выплакивались никогда. Где-то в самой глубокой моей глубине Сохранялась печаль, словно в сейфе печать. Это, видимо, сказано, не обо мне, Что печальную лирику легче писать. Никакого резона, по-моему, нет Восклицать: "Сотоварищи! Душит тоска!" Им хватает своих, нерифмованных бед, И они без твоих обойдутся пока. Знать о наших печалях другим ни к чему, Ибо древняя истина все же права: От сознанья, что больно не только ему, У читателя вряд ли пройдет голова. Вы не думайте, братцы, что мне никогда Не случалось руками лицо закрывать, Задыхаться от боли, сгорать со стыда, Под дождем застывать, по ночам тосковать, Что ни разу, о други, не прятал я слез, Невеселую нашу планету кляня, Что обиды свои я безропотно снес И что в жизни ногами не били меня. Ах, бывало, — не все ж в эмпиреях парить! Так к земле пригибало, что кости хрустят. Только я не умею о том говорить, Да навряд ли и слушать меня захотят. И ответом моей беспричинной тоске, Зарекнув непонятной тревоги тщету, Первоклассник стоит на высокой доске И по луже катается, как на плоту.
|
||||||
Как ты со мной была когда-то. Просрочен долг, но тем ясней И несомненнее оплата. И я, уставши уличать, Дежурю на подходе к дому И отвыкаю замечать Заметное уже любому. Что делать! За такой режим Нам платят с рвением натужным Не нашим счастьем, а чужим Несчастьем, вовсе нам не нужным. Когда неотвратимый суд Все обстоятельства изучит, — Не то что мне ее вернут: О нет, ее с другим измучат. Как нам с тобой не повезло! Здесь воздают — и то не сразу — По всей программе злом за зло, Но за добро добром — ни разу. Она ответит, но не мне, А той вполне безликой силе, Что счет вела любой вине, Хоть мы об этом не просили. О, цепь долгов и платежей, Коловращение, в котором Один из двух чужих мужей Невольно станет кредитором! Она решит, что я дурак, И бросится к нему на шею, И будет с ним несчастна так, Как я ни разу не был с нею.
|
||||||
В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз. Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось — всерьёз. Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи… Знаешь, под каждою крышей на свете лишние кошки свои. Кошка изводится, не понимая, что за чужие места: Каждая третья соседка — хромая, некоторые — без хвоста… Здесь на помойке чужие законы, правила и вожаки. Нам-то, домашним, они незнакомы. Стало быть, мы чужаки. Дома она научилась другому — брать у хозяев еду, Чувствовать их приближение к дому, празднество или беду, Мыться на кухне, гостей приглашая и умиленно урча, Вовремя влезть на плечо, утешая, вовремя спрыгнуть с плеча… Здесь ни к чему этот редкостный навык. Здешняя доблесть грубей: Рыться в отбросах, метаться от шавок, дружно гонять голубей… В этом она разберется позднее, ну а пока, в январе, В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе. Коль новичок не прошел испытанья — не отскребется потом, Коль не умеет добыть пропитанья — станет бесплатным шутом, Коль не усвоил условные знаки — станет изгоем вдвойне, Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне. В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак, Что, ожиданием долгим измаян ("Где она бродит? Пора!" ), К ночи за нею вернется хозяин и заберет со двора. Мы, мол, не ровня! За вами-то сроду вниз не сойдет человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадном вовек! Вам-то навеки — дворы, батареи, свалка, зима, пустыри… Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери! …Вот, если вкратце, попытка ответа. Спросишь, платок теребя: "Как ты живешь без меня, вообще-то?" — Так и живу без тебя: Кошкой, наученной новым порядкам в холоде всех пустырей, Битой, напуганной, в пыльном парадном жмущейся у батарей. Вечер. Детей выкликают на ужин матери наперебой. Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой. Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне, Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей, Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей? Здесь, где чужие привычки и правила, здесь, где чужая грызня — О, для чего ты оставил (оставила) в этом позоре меня?! …Ночью все кошки особенно сиры. Выбиты все фонари. Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все же скорее вернется за мною, нежели, милая, ты.
|
||||||
Ты был влюблен. Твоя подруга В тебе нуждалась иногда Для проведения досуга И облегчения труда. Она училась на психфаке, На коем юные жлобы Постичь рассчитывают знаки Своей зачаточной судьбы. Не выше шпилек и заколок Твою привязанность ценя, Сей доморощенный психолог Давно нервировал меня. Но страсть готова на уступки: Порою лестно для нее, Когда над нею сушат юбки Или постельное белье. Извечный узел завязался: Направо царь, налево тварь. Но тут ей нужен оказался Психологический словарь. При этом сессия. Не шутки. Пришлось искать на стороне. Когда пошли вторые сутки, Ты с ревом бросился ко мне. Когда-то врач полузнакомый, А ныне муж моей жены Нам притащил талмуд искомый, Терзаясь комплексом вины. Ты рысью прыгнул к телефону — И отшатнулся, потрясен. По твоему глухому стону Я догадался обо всем: Ты опоздал. В игре неравной Тебя побили наконец. Другой нашелся благонравный Низкопоклонник и делец. Благодари за это Бога: Красотка, правду говоря, Искала первого предлога, И ей хватило словаря. Пока в предутренней печали Не встала пасмурная хмарь, Ночь напролет мы изучали Психологический словарь. Без всяких скрежетов зубовных, Взамен заламыванья рук, Один — отставленный любовник, Другой — оставленный супруг, Потратив чуть не пачку чая, Припомнив давнее родство, Мы хохотали, изучая Причины краха своего. Беда не требует презумпций: Презумпций требует вина. Мы были полные безумцы. Симптомов было до хрена. Больные, поротые дети Больной, распоротой страны, Мы мутном мартовском рассвете Мы разошлись, исцелены. Ты поспешил домой, хромая, Бубня под нос, как пономарь, — Я рухнул в койку, обнимая Психологический словарь. …Очнулся я. У изголовья Подобьем хищного орла Кошмар душевного здоровья Раскинул белые крыла Пейзаж гляделся Хиросимой: Руины, пепел, все в дыму, — И мир, в безумье выносимый, Был страшен трезвому уму. Одна любовь — пускай несчастна, Пускай растоптана стократ — Приостанавливала властно Его стремительный распад. В ее бредовом пересказе Все обретало цепь причин И вновь завязывало связи. Я понял, что неизлечим. Любовь моя! Не ради славы, Не ради жизни на земле Я пью напиток твой кровавый В твоем колючем хрустале. Мне чужды высшие идеи. Я не люблю, когда скоты Или тем более злодеи Спасают мир от пустоты. Восторг телячий или щений С годами падает в цене, — Но страшен мир без обольщений, И нечем в нем прельститься мне, Помимо вас, моя хвороба. Я буду вас любить до гроба, Хоть и заглядывал я встарь В психологический словарь.
|
||||||
Президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга (в 2005 г.) отказалась приезжать в Россию на предстоящий праздник Победы. Недавно Вике-Фрейберга (она рулит покуда Латвией свободной) сказала, что она раздражена российской хамоватостью природной. Мы не вольны, промолвила она, внушить манеры русскому соседу. Пускай они там пиво пьют до дна за эту их несчастную Победу, пусть на газете чистят воблин бок и, оторвав куски от рыбьей тушки, под рев гармони шпарят назубок свои неэстетичные частушки — нам варваров исправить не дано. История загонит их в парашу. Мы будем пить не пиво, а вино, и не за их победу, а за нашу. Простите этот вольный перевод, но суть сводилась к этому, ей-богу. Итак, латвийский доблестный народ не хочет пить за нашу Перемогу*. Не мне Европу гордую учить, — ее авторитет не поколеблен, — но Фрейбергу я должен огорчить. Она, похоже, будет в меньшинстве, блин. Не зря полки шагали на убой. Не только в Новом, но и в Старом Свете за ту победу станет пить любой, раскладывая воблу на газете. И англичане, дружно разложив на свежей Times бекон и чикен-карри, поднимут крепкий эль за тех, кто жив из тех, кто фрицам надавал по харе. Французы, разложив на "Фигаро" свои сыры и жирные паштеты, — о, как течет слюной мое перо, о, Франция упитанная, где ты! — поднимут тост среди парижских крыш за тех, кто в Resistance отличился, а вовсе не за тех, кто сдал Париж и под Виши от страха обмочился. И даже в Штатах, кажется, полно таких, что в память доблестного года свое калифорнийское вино закусят сочным лобстером Кейп-Кода — и, положив на "Вашингтонский пост" отваренного краба-исполина, возьмут его за ярко-красный хвост и скажут: "Ну, за взятие Берлина!" О Вайра! Я пишу вам из Москвы. Простите, я известный безобразник. Мы выживем, ей-богу, если вы в Россию не поедете на праздник. Пятнадцать лет мы, кажется, живем без Латвии — пленительной простушки, и нашу воблу жесткую жуем и распеваем грубые частушки. И пусть глава свободных латышей, угрюмая, как гордая гиена, разложит пару заячьих ушей на доблестном таблоиде Diena** — оскалится, как нильский крокодил, который плачет, если безутешен, — и выпьет не за тех, кто победил, а за того, кто в Нюрнберге повешен. Дмитрий Быков
|
||||||
Должна вести себя однообразно: Когда она стенает и рыдает, Мучителю быстрей надоедает. Какой ему резон, на самом деле, Терпеть повтор одной и той же роли? А мы с тобой, душа моя, то пели, То выли, то приплясывали, что ли, пуская всякий раз другие трели, Когда менялся лишь характер боли. Душа моя, боюсь, что этим самым Мы только пролонгировали пытку, Давая доморощенным де Садам Свою незаменимую подпитку: Мы словно добавляли им азарта, Когда они в смущенье вороватом Себя ласкали мыслью, что назавтра Побалуются новым вариантом; Мы как бы поставляли им резоны, Давая убедительную фору Лишь тем, что облекали наши стоны в почти безукоризненную форму. Душа моя, довольно ты страдала! Пора держаться строгого стандарта И не прельщать мучителя соблазном Разнообразья в мире безобразном. Не развлекая ката новостями, Одним и тем же ограничься стилем — Иначе этот путь над пропастями Мы никогда с тобою не осилим. Дмитрий Быков
|
||||||
В этом городе, в этой стране, В этом блеклом, развинченном мире, И печальней всего, что во мне. Мир ли сбился с орбиты сначала, Я ли в собственном бьюсь тупике — Все, что некогда мне отвечало, Говорит на чужом языке. Или это присуще свободе — Мяться, биться, блуждать наугад? То ли я во вселенском разброде, То ли космос в мое виноват. То ли я у предела земного, То ли мир переходит черту. То ли воздух горчит. То ли слово. То ли попросту горечь во рту. Дмитрий Быков
|
||||||
мой идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, и это с ними меня мирило. Пока ты там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе и Прадо, - я, можно сказать, собрал тебя по частям. Звучит ужасно, но это правда. Одна курноса, другая с родинкой на спине, третья умеет все принимать как данность. Одна не чает души в себе, другая - во мне (вместе больше не попадалось). Одна, как ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а что я ни разу не мог в одно все это собрать - так Бог ошибок не повторяет. И даже твоя душа, до которой ты допустила меня раза три через все препоны, - осталась тут, воплотившись во все живые цветы и все неисправные телефоны. А ты боялась, что я тут буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а эти шахиды, а роспечать? Бог с тобой, ты со мной, моя дорогая. Дмитрий Быков
|
||||||
